В своей работе ‘Алтайская проблема и происхождение японского языка’ (М., 1991) показал принадлежность японского языка к алтайской семье. Возглавлял коллектив авторов Этимологического словаря алтайских языков (Etymological dictionary of the altaic languages, Brill 2003) — крупнейшего лексикографического источника по праалтайскому языку (около 3000 праязыковых основ). Фактически создал новую фонологическую реконструкцию праалтайского языка, установил систему регулярных соответствий между всеми пятью подгруппами алтайской семьи (взамен существенно устаревшей реконструкции Рамстедта-Поппе), открыл множество фонетических законов.

А.В.Дыбо. Некролог С.А.Старостину

30 сентября 2005 года на 53-ем году жизни скоропостижно скончался заве­ду­ю­щий Центром компаративистики Института восточных культур и ан­тичности Рос­сий­ского государственного гуманитарного университета, главный науч­ный сотрудник Института языкознания РАН, доктор филологических наук, член-корреспондент РАН, почетный доктор Лейденского университета (Гол­лан­дия) Сергей Анатольевич Старостин.

С.А. Старостин – крупнейший лингвист-компаративист нашего времени. Он один из немногих отечественных ученых, развивавших положения, выдвинутые в нашей стране рано умершим (в 1967 г.) создателем ностратического сравнительного языкознания В.М. Илличем-Свитычем. Старостин внес решающий вклад в развитие современного сравнительно-исторического языкознания своими трудами по установлению дальнего родства между языковыми семьями. Надо сказать, что работы по дальнему родству часто вызывают у специалистов скептическое отношение, отличаясь определенным привкусом дилетантизма. Старостин работал не так — в каждой языковой семье, которой он занимался, он мог проделать и проделывал при необходимости весь анализ и реконструкцию[*] с самого нижнего уровня. Вот один пример. Вдвоем с коллегой С. Л.Николаевым он построил реконструкцию северокавказской семьи (продолжая работу, начатую в свое время Н.С.Трубецким, но на значительно более полном и тщательно обработанном материале) — но до того они сами занимались сбором словарей и грамматик кавказских языков в лингвистических экспедициях под руководством А.Е.Кибрика. Заодно в 1978 г. С. А. Ста­рос­ти­н обнаружил то­ны в аба­зин­ском язы­ке и ус­та­новил их свя­зь с сис­те­мой по­ста­нов­ки уда­ре­ния в аб­хаз­ском, что по­зво­ли­ло под­твер­дить то­но­ло­гичес­кая ги­по­те­зу про­ис­хо­ж­де­ния па­ра­диг­ма­тичес­ких ак­цент­ных сис­тем (раз­ра­бо­тан­ную В. А. Ды­бо) но­вы­ми ти­по­ло­гичес­ки­ми ар­гу­мен­та­ми. В 1994 г. ему и Николаеву наконец удалось опубликовать этимологический словарь северокавказских языков с реконструированными праформами; сама реконструкция была в основном завершена гораздо раньше. Кандидатскую диссертацию (1979 г.) он защитил на тему ‘Реконструкция древнекитайской фонологической системы’: в работе проведен блестящий филологический анализ системы древнекитайских рифм, с помощью которого с применением типолого-фонетических аргументов и фактов внешнего (сино-тибетского) сравнения выясняется фонетическое значение ‘рифмующихся’ иероглифов. Оба оппонента и внешняя организация требовали присуждения за эту работу докторской степени (внешняя организация — двух докторских степеней), что, к сожалению, не прошло по процедуре. Включение полученного таким образом древнекитайского материала — гораздо более раннего, чем материал остальных сино-тибетских языков — позволило Старостину значительно уточнить существовавшую до тех пор сино-тибетскую реконструкцию (в 1996 г. он совместно с И. И. Пей­ро­сом выпустил по ней шес­ти­том­ный срав­ни­тель­ный сло­варь си­но-­ти­бет­ских язы­ков). Одновременно он занимался енисейскими языками — небольшой группой палеоазиатских языков (из них к настоящему времени живым остался только кетский, остальные известны в записях XVIII-XIX вв.), у которой тогда еще не было известно никаких родственных связей — и в кетской экспедиции Старостин также побывал. Реконструкция праенисейской фонетики, опубликованная в 1984 г., органично влилась в общее русло, и в результате Старостин смог открыть и обосновать сино-кавказскую генетическую общность, включающую в себя северо-кавказские, енисейские и сино-тибетские языки — вторую макросемью языков Евразии. По научной значимо­сти это от­кры­тие со­пос­та­ви­мо с до­ка­за­тель­ст­вом ин­до­ев­ро­пей­ско­го род­ст­ва ком­па­ра­ти­ви­ста­ми начала XIX ве­ка и с до­ка­за­тель­ст­вом род­ст­ва язы­ков но­ст­ра­тичес­кой мак­ро­се­мьи в ра­бо­тах В. М. Иллич-Свитыча 1960-х гг. От­кры­тие Ста­рос­ти­на про­ли­ва­ет свет на мно­гие про­бле­мы древ­ней­шей ис­то­рии чело­вечес­т­ва, эт­но­ге­не­за и ге­не­зи­са ци­ви­ли­за­ций.

Здесь я не могу подробно рассказывать о научных достижениях С.А.Старостина, могу только перечислить их. Его сравнительные исследования охватывают практически все семьи языков России и многие за ее пределами. Что касается ностратической макросемьи, особенный вклад он внес в изучение алтайских и индоевропейских языков. В индоевропеистике они совместно с С.Л.Николаевым сделали но­вую ре­кон­ст­рук­цию па­ра­диг­ма­тичес­ких клас­сов ин­до­ев­ро­пей­ско­го гла­го­ла (в пер­вую очередь, на ос­но­ве мор­фо­но­ло­гичес­кой клас­си­фи­ка­ции древ­не­гречес­ких и древ­не­ин­дий­ских гла­голь­ных кор­ней). В алтаистике С. А. Ста­рос­тин окончательно доказал принадлежность к алтайской семье японского языка, одновременно раз­ра­бо­тав но­вую вер­сию пра­ал­тай­ской ре­кон­ст­рук­ции (за эту работу ему в 1992 году была присуждена докторская степень). Совместно с О.А.Мудраком и автором настоящей статьи он опубликовал первый за более чем 200-летнюю историю этого направления этимологический словарь алтайских языков, включа.щий почти три тысячи праалтайских корней.

В 1980-е годы С. А. Ста­рос­тин вместе с вид­ней­шим ис­то­ри­ком древ­не­го Вос­то­ка Иго­рем Ми­хай­ло­вичем Дья­ко­но­вым раз­ра­бо­тал сис­те­му ре­гу­ляр­ных фо­не­тичес­ких со­от­вет­ст­вий ме­ж­ду хур­ри­то-урарт­ски­ми и вос­точно­кав­каз­ски­ми язы­ка­ми и убе­ди­тель­но до­ка­за­л ги­по­те­зу о при­над­леж­но­сти хур­ри­то-урарт­ско­го язы­ка к вос­точно­кав­каз­ским (очевидно, что этот вывод имеет огромное значение для истории цивилизации).

В работе 1988 г. С. А. Старостин установил большое число севернокавказско-праиндоевропейских изоглосс (лексических схождений), которые лучше всего интерпретируются как заимствования из прасевернокавказского в праиндоевропейский. Северно­кавказская заимствованная лексика обнаруживается и в отдельных индоевропейских группах. Вместе с видным семитологом А. Ю. Ми­ли­тарёвым С. А. Ста­рос­тин об­на­ру­жил ряд куль­тур­ных афразийско-кавказских изо­глосс, по-ви­ди­мо­му, сви­де­тель­ст­вую­щих о пер­во­началь­ной пе­ред­неа­зи­ат­ской ло­ка­ли­за­ции вос­точно­кав­каз­ской язы­ко­вой се­мьи, в пре­де­лах ко­то­рой про­ис­хо­ди­ли кон­так­ты — как с аф­ра­зий­ски­ми груп­па­ми, так и с ин­до­ев­ро­пей­ским пра­язы­ком, а так­же с от­дель­ны­ми ин­до­ев­ро­пей­ски­ми груп­па­ми.

С.А. Старостин многое сделал для внедрения в языкознание методов компьютерного представления и обработки информации (он – автор уникальных компьютерных программ, позволивших резко интенсифицировать и унифицировать работу в области сравнительной лингвистики) и развития методики и математического аппарата методов абсолютной датировки языковой дивергенции – лексикостатистики и глоттохронологии. В последнее время он интенсивно работал над вдохновленным им проектом ‘Вавилонская башня’, в рамках которого создаются полные этимологические базы данных по лексике языков мира. Наша страна может гордиться достижениями ученого, так много сделавшего для исследования языков современного человечества и их истории.

Коллега-алтаист из Петербурга, Алексей Алексеевич Бурыкин, написал мне в эти тяжелые дни: ‘Сергей Старостин — одна из немногих знаковых фигур в нашей гуманитарной науке. Блестящую лингвистическую школу ОСИПЛа МГУ прошли многие, но немногие смогли, пройдя через все тернии, сделать научную и гражданскую карьеру, как это смог сделать Сергей. У нас не было более активного генератора идей в области компаративистики, каким был он. Не будет преувеличением сказать — его идеями будут жить далее и кавказоведение, и алтаистика, и сино-тибетология, и ностратическое языкознание, и самые теории отдаленного родства языков мира. А как преобразились эти дисциплины в его работах и работах его последователей, которые были его друзьями и учениками! Он сумел и успел сказать свое слово и в теории сравнительно-исторического языкознания и успел увидеть изданным свой Алтайский этимологический словарь. Трудно себе представить, что он не успел издать, и сколько всего не смог еще воплотить в жизнь…

Сергей был гражданином, человеком со сложившимися и твердыми убеждениями, умел передавать их другим и приближать к себе единомышленников. Он был способен и умел в любых условиях и в любое историческое время создавать вокруг себя такую научную среду, которая была организована самым демократическим образом. Как нам будет не хватать этого его уменния и его самого в нынешнем процессе преобразования академической науки и реформ образования, как бы он пригодился в этих качествах…’

Сергей ушел на взлете своего творческого пути, голова его была полна научных планов и новых открытий, о некоторых из них он рассказал своим друзьям и коллегам накануне трагического события, о некоторых — так и не успел. Он умер через полчаса после лекции по курсу ностратического языкознания, на которой обещал рассказать студентам ‘в следующий раз — о происхождении древнеяпонских тонов’. Его смерть — страшный удар для нашей науки и для всех нас, друживших и работавших с ним.

Светлая ему память.

*Методы реконструкции древнего состояния языков огрубленно можно изложить так: в родственных языках сравниваются слова, для которых предполагается общее происхождение, при сравнении их звукового облика устанавливаются ряды регулярных звуковых соответствий (как санскр. bh — греч. ph — герм. b, санскр. dh — греч. th, герм. d и т.п.), и предполагается, что в соответствующих словах-предках общего праязыка этих родственных языков каждому такому ряду соответствовал особый звук. Между восстановленными таким образом словами праязыков нескольких родственных групп языков устанавливаются новые соответствия, и т.д.

В.Е.Чернов. ‘С. А. Старостин: популярное дополнение к некрологу’

Умер Сергей Анатольевич Старостин. Человек не просто известный, и любимый не просто многими. О нем сейчас много пишут и еще напишут люди, знавшие его намного лучше (ближе, дольше), чем я. Его имя не раз еще всплывет в мемуарах, воспоминания будут появляться в предисловиях к сборникам научных статей и телепередачах. Его будут вспоминать как верного друга и азартного спорщика, как приятного собеседника и как лидера, в самые беспросветные для нашей науки годы умевшего заразить коллег спокойным оптимизмом, который бывает иногда свойствен очень востребованным профессионалам. Будут перечислять открытия и нашумевшие публикации. Кому-то захочется упомянуть его музыкальные пристрастия, кому-то будет важно, что благодаря С. А. в очень многих университетах мира слово ‘Россия’ в первую очередь ассоциируется уже отнюдь не с гуманоидными политиками и не с алкоголиками в ушанках…

Это все обязательно будет и без меня. Меня же заставляет писать этот текст вот что. Увы, не так уж много людей понимают, чем занимался С. А. и что именно успел сделать. Да, что личность незаурядная — видно было любому. Но все-таки… Вот уже несколько дней прошло… Почему серьезные, немолодые, немало повидавшие люди продолжают восклицать — ‘не может быть’, ‘не укладывается в голове’, ‘не могу поверить, что это правда’? Уж им ли не знать, что — да, умирают порой и самые талантливые, иной раз и помоложе, чем в 52? Как объянить всей читающей общественности, почему настоящей катастрофой видится эта смерть тем, кто понимал, чем был занят Сергей Старостин последние лет двадцать? Что ж, он не был бы серьезным ученым, если бы о его работе легко было рассказать в немногих общедоступных фразах. Сейчас, когда сам он уже ничего не скажет, великого лингвиста отделяет от большинства людей языковой барьер. Наверное, профессиональный инстинкт бывшего переводчика бунтует во мне, требуя — ну, хотя бы попробовать этот барьер преодолеть. Попробовать популярно что-то объяснить, или хотя бы дать почувствовать масштаб.

* * *

В немногих фразах — все-таки не получится. Простите заранее, будет немножко длинно. Ведь одной-двумя фразами можно… ну, выхватить яркую деталь. Вот, например, вам рассказывают, что некий человек в студенческие годы за ночь на пари выучил словарь довольно экзотического и непросто устроенного языка (нивхского, если вам это что-то говорит). Ну и…? А у нас на курсе один пятаки бантиком завязывал… Или что некто с равной легкостью цитировал длинные стихи — санскритские, древнеяпонские, древнекитайские. Не просто на языке подлинника, а в аутентичном произношении соответствующей эпохи. Конечно, простому кандидату наук (хотя бы и филологических) тут остается только ахать и моргать — но, увы, масштаб того, что этот человек сделал, через такие общепонятные мелочи не передать. Потому — все-таки чуть длинее, и о менее бросающихся в глаза непрофессионалу вещах.

* * *

Старостин занимался сравнительно-историческим языкознанием (более кратко — компаративистикой), а больше всего известен как специалист по дальнему сравнению. Что это за область, и какими чертами надо обладать, чтобы оставить в ней заметный след?

Начнем чуть издалека. В наше время любой грамотный человек встречал такое словосочетание - индоевропейские языки, слыхал хотя бы отголоски дискуссий о прародине индоевропейцев, об их мифологии и т. п. Индоевропеистика — старейшая и самая популярная в сравнительно-историческом языкознании область исследований. Попробуем ответить на заданный выше вопрос, исходя из этого общеизвестного примера.

Знать одновременно латынь, древнегреческий, готский, санскрит, литовский и древнеисландский (не считая нескольких обыкновенных, современных языков — ведь за литературой тоже надо следить) — это очень неплохо… для начала. А вообще-то нужно очень хорошо понимать устройство минимум двух десятков языков, древних и не очень; для наиболее важных — еще и ориентироваться, например, в диалектах (ведь можно навсегда прослыть верхоглядом и дилетантом, пару раз перепутав ионийскую форму с аттической, или в древнеанглийском слове не заметив англского выравнивания — как будто оно стандартно-уэссекское); понимать очень разную степень надежности множества разнородных источников и описаний; научиться видеть эволюцию такой сложной системы, как язык, в динамике — с первого взгляда отличая правдоподобный сценарий развития от маловероятного, возможный архаизм от результата поздней перестройки… и вот когда все это есть — и когда родство слов из не слишком близких языков (напр., санскритского чакра и английского wheel) для человека примерно так же интуитивно-очевидно, как связь однокоренных слов в родном языке (напр., собор и собрание) — тогда уже можно писать диссертации, иметь собственное мнение о прародине индоевропейцев и рассуждать о наличии в их культуре понятия ‘свобода’.

Индоевропеистика — классическая область. На ней историческая лигвистика отрабатывала свои методы, и очень многие компаративисты начинали именно с нее. Оставил в ней свой след и Старостин. Но чтобы понять, чем он занимался большую часть жизни, надо прежде всего осознать одну вещь: чтобы двинуться на шаг дальше — взяться за группировки родственных языков, более древние, чем индоевропейская семья, — всего этого мало. На хорошем уровне заниматься ‘дальним сравнением’ таким способом — непосредственно сопоставляя данные разных языков — просто нельзя.

Ведь любому серьезному лингвисту очевидно, что бессмысленно сравнивать, скажем, абхазский язык с современным китайским: если какие-то сходства и найдутся, их можно заранее и оптом списать на случайность. Сравнение на таких дистанциях требует ступенчатой реконструкции, и делается это примерно так.

С одной стороны — с ‘китайской’ — нужно сначала путем анализа данных древних словарей рифм, современных китайских диалектов и старых заимствований из китайского в соседних языках (японском, корейском, вьетнамском) существенно уточнить реконструкцию среднекитайского произношения VII в. н. э. (а среднекитайский на слух отличался от любого современного диалекта не меньше, чем латынь от французского). Потом, изучая межъязыковые заимствования и рифмы поэтов еще более древних эпох, а также особенности строения составных иероглифов, — шаг за шагом углубить реконструкцию примерно до эпохи Чжоу. Далее нужно это древнейшее поддающееся восстановлению звучание китайского сопоставить с данными других синотибетских языков — старописьменного тибетского, лушей, куки-чинских и др. — и сделать ревизию синотибетсой реконструкции.

С ‘кавказской’ же стороны — восстановить сначала праязыки всех групп восточнокавказских (нахско-дагестанских) языков: нахских, аваро-андийских, цезских, даргинских, лезгинских… Иначе говоря, проделать для каждой из них примерно такую же работу, какую индоевропеисты разных стран примерно за полтора столетия проделали по индоевропейской семье (ведь древних языков тут нет, из-за чего временные дистанции между языками велики — т. е. даже языки одной группы могут отличаться сильнее, чем санскрит от древнегреческого. Правда, до Николаева и Старостина этой группой занимался кн. Н. С. Трубецкой — в эмиграции, восстанавливая по памяти утраченные в Гражданскую войну записи — но полная ревизия реконструкции в такой ситуации мало чем отличается от работы с нуля). Оперируя этими промежуточными праязыками, реконструировать правосточнокавказский (видимо, чуть более древний, чем праиндоевропейский). Затем восстановить праязык для западнокавказских, в которые и входит абхазский (эта подсемья, правда, гораздо компактнее, чем восточнокавказская, и реконструируется практически в один этап). Сопоставить восточнокавказскую реконструкцию с западнокавказской, убедиться, что все эти языки родственны, восстановить их общий праязык — прасевернокавказский.

Потом заметить неслучайные сходства между прасинотибетским и прасевернокавказским (его еще многие десятилетия можно было бы не заметить, если бы все вышеперечисленное не сделал в значительной степени один и тот же человек) — и сформулировать, наконец, сенсационную синокавказскую гипотезу. Правда, всем ведь известно, что бинарные сопоставления — не совсем комильфо; поэтому надо еще обладать достаточной эрудицией и широтой кругозора, чтобы обратить внимание на подозрительные сходства полученной реконструкции с базисной лексикой кетского языка; выжать все, что можно, из скудного материала енисейских языков (к которым относится кетский); убедиться, что данные всех трех семей — севернокавказской, енисейской, синотибетской — идеально состыкуются; и тогда уже предъявить научному сообществу не просто гипотезу, а проработанную реконструкцию… А иначе говоря, начать долгий (на десятилетия) спор с бесчисленными оппонентами и скептиками, попутно выясняя, нельзя ли уточнить детали путем привлечения к сравнению материалов по древнебирманскому или языкам бодо-гаро.

Да, вот примерно это и называется ступенчатой реконструкцией — в исполнении виртуоза и классика жанра. Когда сравниваются уже не непосредственно известные языки, а промежуточные праязыки (да еще громоздящиеся в три-четыре этажа), за каждым из которых — десятки ‘просто языков’; которые, однако, тоже надо, хотя бы в общем и целом, знать — ведь нужно постоянно оценивать надежность той или иной детали, сильно влияющую на правдободобность каждого из возможных решений… Сколько надо нормальному взрослому человеку… да хотя бы и нормальному лингвисту! — чтобы ‘в общем и целом’ изучить один такой ‘просто язык’?

* * *

Старостин был бы крупным ученым, если бы не написал ничего, кроме ‘Реконструкции древнекитайской фонологической системы’. Он был бы очень крупным ученым, если бы почил на лаврах, закончив (совместно с С.Л.Николаевым) реконструкцию прасевернокавказского языка. Если бы успокоился после синокавказской реконструкции, мы говорили бы - мировая величина. Но какими эпитетами можно охарактеризовать человека, который последовательно берется за несколько проектов такого масштаба?

Ведь после синокавказской будет еще алтайская реконструкция (во главе группы исследователей, включавшей А. Дыбо, О. Мудрака и еще несколько человек). Затем — совместно с И. Пейросом — реконструкция праязыка аустрической макросемьи. И попутно — многочисленные уточнения рекострукции для макросемьи ностратической. А дальше Старостин уже замахнулся на классификацию всех языков Евразии (вчерне — практически завершил). И собрал под эту задачу большой интернациональный коллектив специалистов. Были ли вообще до него серьезные лингвисты, мыслившие в таком масштабе? Ну, разве что Гринберг с его ‘массовым сравнением’. Которого до сих пор ругают за грубость его методов — совершенно напрасно, он ведь и сам понимал и писал, что его методики — для предварительной классификации множества плохо описанных языков, ничего похожего на старостинскую скрупулезность там нет и не планировалось. Правда, поток придирок к старостинским реконструкциям тоже едва ли иссякнет, пока существует компаративистика. Но упреки к Старостину со стороны ‘узких’ (работающих в рамках одной языковой семьи) специалистов очень часто звучат совершенно иначе. Примерно так: ‘Я знаю, что в моей области он сделал несколько блестящих открытий, но невозможно себе представить, чтобы тот же человек на таком же уровне занимался еще и теми языками, и вон теми, это уже несерьезно.’ Разные люди слышали подобное от специалистов по разным семьям.

Постепенно тон критиков менялся. Скепсис уступал место желанию что-то подправить, уточнить, разобраться, затем — осторожному энтузиазму. Все чаще исследователи с мировыми именами цитировали его сочувственно, а то и восторженно. Ученый, меняющий представление коллег о границах возможного, научно познаваемого, — не всегда доживает до всемирного признания и славы. Старостин — практически дожил.

Да, а он ведь еще программировал. И преподавал, и писал учебники. И улучшал математические алгоритмы, используемые в лексикостатистике. И сделал еще с десяток ‘небольших’ (достойных нормальной докторской диссертации) открытий в компаративистике — вроде той же енисейской реконструкции или доказательства принадлежности хурритского и урартского языков к севернокавказским. А еще… но нет, тут я лучше остановлюсь. Это будет очень длинный список, и все равно я что-то забуду. А я хотел сосредоточиться на одной задаче — передать масштаб.

Не знаю, насколько это получилось. Закончу таким маленьким наблюдением: если читатель когда-нибудь открывал книжку по сравнительному языкознанию, то наверняка ему попадались такие выражения — ‘закон Винтера’, ‘закон де Соссюра’… А вот ‘закона Старостина’ никакого нет. И не будет: это термин был бы бессмыслен, ибо непонятно, какая из сотен закономерностей, достойных такого названия, имеется в виду.

* * *

Перечитал написанное — сумбурный, пунктирный текст, так нельзя писать в некрологах. Я почему-то спешил; очень важно показалось написать об этом именно сегодня. В этом тексте нет настоящих чувств, они бы там не поместились, разве что между строк. И я не чувствую себя вправе писать о Сергее Старостине ‘как о человеке’; но с другой стороны — это ведь тоже он, в огромной степени именно этим он жил.

Компаративистика не просто бурно развивалась в последние десятилетия. Не в меньшей степени, чем какая-нибудь астрофизика, она оказалась в числе наук, меняющих представление о самом мире, в котором мы живем. Ведь если говорить об истории человечества в целом - а не той ограниченной области во времени и пространстве, которую покрывает писанная история — то никто сейчас не вкладывает в ее познание так много, как лингвисты. Потому что материал, с которым работает археолог, или палеоантрополог, или генетик — не так разговорчив, не так переплетен с тем, что делает человеческую историю человеческой — с мышлением, с культурой, с верой. Поэтому Старостин был очень нужен всем. Проникая в недоступные до него глубины прошлого, он на глазах у нас менял картину мира, в котором мы живем, и целый мир становился иным.

А ведь задачи, которые он должен был решить если не за пять ближайших лет, то за семь, — пожалуй, останутся теперь в наследство другому поколению. Оно, это поколение, обязательно будет; благодаря, не в последнюю очередь, тому же Старостину у нас сейчас самая сильная школа в мировой компаративистике. Она непременно сумеет пережить очередную волну бессмысленно-тотальных реформ, как пережила пару предыдущих. Но…

Внезапно, сердечным приступом оборвалась — эпоха. Да, сейчас видно — целая эпоха; да, уже миновала. Никакая смерть на моей памяти не производила такого впечатления — зияющей пустоты впереди. Там — без Старостина — уже другой мир; жить в нем и познавать его будут другие люди. И никакая другая смерть не обязывала с такой пронзительной силой — увидеть собственные занятия и поступки в масштабе вечности, к которой и при жизни С. А. был ближе любого из нас.

06.10.2005

Источник 

- Самый трудный вопрос для меня: «Сколько вы знаете языков?». Потому что точно на него ответить невозможно. Даже 10 языков нельзя знать в одинаковой степени. Вы можете знать 500 — 600 слов и прекрасно уметь объясниться в стране. Например, английский я знаю прекрасно, потому что все время приходится ездить и разговаривать. Но считаю, что в пассиве у меня немецкий лучше. А можно плохо говорить, но прекрасно читать. Например, древнекитайскую классику я читаю лучше большинства китайцев. Или можно не читать и не говорить, но знать структуру, грамматику. Я не могу говорить по-негидальски или по-нанайски, но лексику их я хорошо помню. Многие языки уходят в пассив, но потом, если нужно, они возвращаются: в Голландию поехал и быстро восстановил голландский язык. Поэтому, если считать все языки, с которыми я знаком на разных уровнях знания, то их наберется не меньше 400. Но активно разговариваю только на 20.

- Вы ощущаете свою уникальность?
- Нет, я знаю много людей, которые уж несколько десятков языков точно знают. Например, австралийский 80-летний профессор Стивен Вурм языков знает больше меня. А разговаривает свободно на тридцати.
- Коллекционирование языков — ради спортивного интереса?
- Надо различать лингвистов и полиглотов. Полиглоты — люди, которые специализируются на поглощении колоссального количества языков. А если вы занимаетесь наукой, то язык — это не самоцель, а рабочий инструмент. Основная моя деятельность — это сравнение языковых семей между собой. Для этого необязательно говорить на каждом языке, но нужно держать в памяти колоссальную информацию о корнях, грамматике, происхождении слов.

- Процесс изучения языков у вас продолжается до сих пор?
- В 1993 году была экспедиция на Енисей, занимались кетским языком — вымирающим, на нем человек 200 говорят. Пришлось его учить. Но основную массу языков я выучил еще в школе и университете. С 5-ого класса в течение пяти лет на олимпиадах в МГУ я был призером: мог написать по предложению на 15 индоевропейских языках. В университете же учил в основном восточные.

ПОЛИГЛОТАМИ РОЖДАЮТСЯ

- Со способностью к языкам рождаются или это достигается усилиями постоянной тренировки?
- Я много думал об этом. Естественно, это наследственность: у меня в роду — масса полиглотов. Отец мой был известным переводчиком, редактировал «Доктора Живаго» и знал несколько десятков языков. Мой старший брат, философ, тоже большой полиглот. Старшая сестра — переводчица. Мой сын, студент, знает не меньше ста языков. Единственный член семьи, который не увлечен языками, — младший сын, но он хороший программист.
- Но как человек способен хранить в памяти такой массив информации?
- А у меня, как это ни парадоксально, очень плохая память: я не помню телефонных номеров, адресов, никогда не могу найти второй раз то место, в котором уже был. Мой первый язык, немецкий, давался мне с большим трудом. Я очень много сил тратил только на запоминание слов. В карманах всегда носил карточки со словами — на одной стороне по-немецки, на другой — по-русски, чтобы по дороге в автобусе самого себя проверять. И к концу школы я натренировал память.
Я помню, на первом курсе университета мы были в экспедиции на Сахалине и занимались там нивхским языком, тоже вымирающим. Я туда поехал без предварительной подготовки и просто так, на спор, выучил нивхский словарь. Не все, конечно, 30 000 слов, но большинство.
- А вообще, сколько вам требуется времени для изучения языка?

- Три недели. Хотя восточные, конечно, гораздо тяжелее. На японский ушло полтора года. Целый год учил его в университете, оценки были отличные, но однажды я взял в руки японскую газету и понял, что ничего не могу прочесть. Я разозлился — и выучил его самостоятельно за лето.
- У вас собственная система изучения?
- Скептически отношусь ко всем системам. Я просто беру учебник и учу с начала и до конца. Это занимает недели две. Потом — по-разному. Вы можете сказать себе, что с этим языком вы ознакомились и если станет нужно, то возьмете с полки и активизируете его. Таких языков было много в моей практике. Если язык нужен и интересен, то дальше надо читать литературу. Лингафонными курсами я никогда не пользовался. Чтобы хорошо говорить, нужен носитель языка. А лучше всего — поехать в страну и год там пожить.

- Какие древние языки вы знаете?
- Латынь, древнегреческий, санскрит, древнеяпонский, хурритский язык, на котором во II веке до н. э. разговаривали в древней Анатолии.
- А как вы умудряетесь помнить мертвые языки — поговорить-то не с кем?
- Читаю. От хурритского осталось 2-3 текста. Есть языки, от которых сохранилось два-три десятка слов.

КАК РАЗГОВАРИВАЛИ АДАМ И ЕВА.

- Вы ищете праязык человечества. Вы считаете, что когда-то все люди мира общались на одном языке?
- Мы собираемся открыть и доказать — все языки были едины, а потом распались в тридцатом-двадцатом веке до нашей эры.
Язык — средство общения и передается как информационный код из поколения в поколение, поэтому в нем обязательно накапливаются ошибки и помехи. Мы учим наших детей, не замечая того, что они говорят уже немножко на другом языке. В их речи более тонкие отличия от речи старших. Язык неизбежно изменяется. Проходит 100-200 лет — это уже совершенно другой язык. Если носители одного языка однажды разошлись в разные стороны, то через тысячу лет появятся два разных языка.
И нам предстоит узнать — была ли у 6 000 современных языков, включая диалекты, исходная точка? Мы постепенно движемся от современных языков к древним. Это как лингвистическая палеонтология — шаг за шагом мы реконструируем звуки и слова, приближаясь к праязыкам. И сейчас наступил тот этап, когда можно свести вместе несколько крупных языковых семей, которых в мире сейчас насчитывается около десяти. А дальше задача — восстановить праязыки этих макросемей и посмотреть, можно ли их свести вместе и реконструировать единый язык, на котором, возможно, разговаривали Адам и Ева.

В нашем тг-канале будут размещаться (дублироваться) лучшие материалы сайта, а также ссылки на различные полезные ресурсы из междисциплинарных областей знания, включая психологию, экономику, финансы, медицину, философию, астрономию и космические исследования, а также новейшие достижения науки и высоких технологий.

ссылка на тг-канал (подписаться) 

Одним из текущих приоритетов портала является размещение ссылок на наиболее полезные и интересные книги, которые способны помочь развитию человека.

Чтение книг оказывает влияние на когнитивные, эмоциональные, коммуникативные и личностные аспекты жизни человека, включая:

1. Развитие интеллекта и когнитивных навыков. Чтение тренирует логическое, критическое, пространственное и творческое мышление, а также внимание, память, восприятие и концентрацию. При чтении мозг активно обрабатывает информацию, создает новые нейронные связи, что улучшает скорость мышления и способность решать сложные задачи. 
   
2. Расширение кругозора и получение знаний.
3. Развитие эмоционального интеллекта. Художественная литература помогает лучше понимать чувства других людей, развивать эмпатию и умение сопереживать. Погружаясь в истории героев, человек «проживает» их опыт, учится видеть мир их глазами и лучше понимать мотивы поведения. Регулярное чтение художественной литературы улучшает вербальные навыки, способность понимать чужую точку зрения.
   
4. Улучшение коммуникативных навыков. Начитанный человек обычно лучше формулирует свои мысли, может поддержать диалог на разные темы.
5. Снижение стресса и улучшение эмоционального состояния. Погружение в книгу помогает отвлечься от повседневных проблем, снизить уровень тревоги и стресса. Даже короткие сеансы чтения могут уменьшить уровень кортизола — гормона стресса.
   
6. Развитие воображения и креативности. Художественная литература формирует образное мышление, заставляет мозг визуализировать описанные сцены. Это тренирует воображение и склонность к нестандартным решениям.
   
7. Укрепление памяти и профилактика когнитивных нарушений. Регулярное чтение помогает сохранять ясность мысли и замедляет возрастное снижение умственных способностей. 
8. Влияние на личностный рост и самопонимание. Книги могут стать «зеркалом», в котором человек видит отражение себя и окружающего мира с новой стороны. Примеры мыслей и поступков героев в различных ситуациях заставляют задуматься о своих суждениях, действиях и их мотивах.
   
9. Влияние на продолжительность жизни. Регулярное чтение связано с увеличением продолжительности жизни. Люди, которые читают хотя бы 30 минут в день, жили в среднем почти на два года дольше тех, кто не читал вовсе.
   

По сути, наше мышление, поведение, действия — это отражение того текста, который мы «потребляем» (впускаем в себя). Так, согласно определению профессора В.В.Налимова, «личность — это интерпретирующий себя самого текст, способный к самообогащению«. Поэтому хорошие и полезные книги — это драгоценный ключ к самообогащению человека, а также действенный инструмент развития.

Будучи духовным учителем высокого уровня, он является автором книг и лектором в области продвинутых духовных состояний, исследовании сознания и реализации присутствия Бога как истинного Я. Кроме этого он был успешным бизнесменом и руководителем крупной компании. Опираясь на свой собственный опыт ветерана Второй мировой войны, бизнесмена, врача-психиатра и ученого, Дэвид Хокинс указывает читателю путь к настоящему успеху.

«Отпускание. Путь сдачи» - последняя книга Дэвида Хокинса, посвященная снятию блоков на пути к высшему Я и просветлению. Механизм сдачи, описанный доктором Хокинсом, применим ко всем этапам духовного путешествия, начиная с отпускания детских обид и заканчивая окончательной сдачей самого эго.

Поэтому эта книга будет в равной степени интересна как профессионалу, желающему достичь успеха, клиенту, проходящему терапию по разрешению эмоциональных проблем, пациенту, пытающемуся излечиться от болезни, так и духовному искателю, посвятившему свою жизнь просветлению.

Книга предлагает глубокий интроспективный подход к 

освобождению от негативных эмоций и достижению личного роста.

Автор предлагает подход, который помогает освободиться от негативных эмоций и чувств, сформировать гармоничное мироощущение. Идея: не победить эмоции, а позволить им быть. Хокинс утверждает, что подавленные эмоции накапливаются, искажают восприятие, влияют на здоровье и создают повторяющиеся жизненные сценарии. Попытка контролировать чувства усиливает внутреннее напряжение. 

Отпускание — это проживание эмоций без сопротивления, осуждения и попыток изменить их. Нужно позволить себе чувствовать всё, что поднимается: страх, стыд, злость, грусть. Главное — не убегать, не обвинять, не анализировать, а разрешить быть. 

Хокинс предлагает шкалу сознания — от «низких» эмоций (стыд, вина, апатия, страх, гнев) до высоких состояний (любовь, радость, покой, просветление). Отпуская нижние уровни, человек поднимается по шкале. 

Эта книга может быть полезна для тех, кто ищет способы справиться с 

эмоциональными проблемами и стремится к внутреннему спокойствию.

Едва заметные вначале изменения приводят к формированию сил, которые работают одинаково во все времена. То, что происходит сейчас, уже случалось в истории, и только коллективная мудрость всех стран поможет пройти сложный этап без больших потерь.

Эта книга, которая лишь на первый взгляд кажется историческим экскурсом в макроэкономику и геополитику, сейчас особенно необходима руководителям всех уровней и предпринимателям, которые стремятся быть готовыми к любым поворотам истории, лучше понимать настоящее и будущее, грамотно инвестировать и строить стратегии.

Итак, попытаемся представить себе этот непривычный колеблющийся мир, по которому разом и во всех направлениях бегут открытые С. С. Четвериковым «волны жизни», цунами и мелкая рябь (которые – суть одно), мир, ни на одно мгновение не остающийся спокойным и неизменным.

Как уже было отмечено, Четвериков ввёл замечательные понятия «приливов» и «отливов жизни», «подъёмов и падений». В уже процитированном сочинении 1905 года он писал:
«волны жизни, как всякие волны, состоят из подьёма и падения; те случаи, когда происходит внезапное массовое появление какого-либо вида, продолжающееся некоторое время и кончающееся уменьшением численности его снова до прежней нормы, будем называть – приливами жизни. И обратно, – в тех случаях, когда численность какого-нибудь вида внезапно опускается ниже его обычной нормы, происходят – отливы жизни. Вот вся совокупность этих явлений и образует волны жизни.»
Таким образом, в центр внимания Четвериков поставил понятие численности. Если она растёт – наблюдается прилив, падает – отлив. Само применение математических методов в биологии в то время выглядело новинкой и довольно плохо воспринималось научным миром. Учёные привыкли разделять естественные, точные и гуманитарные науки, и ни в коем случае не смешивать их. Тут можно вспомнить трагикомическую ситуацию, в которой оказался Грегор Мендель в 1865 году, когда делал перед естествоиспытателями доклад об открытых им законах наследственности. А слушатели с недоумением смотрели на духовное лицо, которое твердило им о новом биологическом законе – «три к одному… три к одному», и, вероятно, с подозрением думали: уж не хочет ли этот монах-августинец протащить в биологию что-то вроде догмата пресвятой Троицы? Они не задали Менделю по итогам его выступления ни единого вопроса (!), то есть сказанное им полностью прошло мимо их сознания. Потребовалось наступление нового века, чтобы законы Менделя переоткрыли, причём сразу в трёх странах одновременно. А Четвериков писал на заре того же XX века…

Однако хочется думать, что в наше время попытка подсчитать всё, что угодно, уже не может никого ни удивить, ни шокировать. Как сказал Д. И. Менделеев, «наука начинается с тех пор, как начинают измерять». Поэтому заметим, во-первых, что в биологии приливы и отливы происходят НА ВСЕХ УРОВНЯХ сложности живого: ведь меняется не только число особей, но и количество отдельных клеток, популяций, генов, органических веществ и т. д.  А во-вторых, зададимся вопросом: то, что Четвериков подметил в отношении живого (точнее – только животного) мира, разве не касается мира вообще, всех и всяческих материальных вещей и явлений, как природных, так и созданных человеком? Будь то в области истории, культуры, искусства, науки и техники, литературы, языка, экономики… да чего угодно. Мы живём в мире, состоящем из волн, «приливов и отливов». Нет такого предмета и явления материального мира, которые были бы от них свободны. Или вот ещё одно событие в истории эволюции, которое биологи любят вспоминать и описывать, поскольку оно происходило прямо у них на глазах. Голубые синицы (Parus caeruleus) в Англии в начале 1920-х годов вдруг научились, а затем стали передавать друг другу умение срывать картонные крышки с молочных бутылок, чтобы полакомиться сливками, отстоявшимися в бутылке. (Английские молочники имели обыкновение оставлять свои бутылки на пороге частных домов, так что у изобретательных синиц открывалось «широкое поле для деятельности»).

После этого вспышка «откупоривания бутылок» синицами быстро охватила всю страну, и даже привела к изменениям в их пищеварительной системе. Бутылки стали закрывать фольгой из тонкого алюминия, но и это не помогло, синицы освоили открывание таких бутылок, подцепляя край фольги клювом. К началу 40-х годов XX века вся популяция синиц Англии владела умением открывать молочные бутылки. Навык стал распространяться в других странах. Бутылки стали прятать в коробки, но птицы приноровились вскрывать и их…
Можно ли сказать, что здесь тоже имела место волна и «прилив»? Видимо, да, но только волна чего? Численность какого материального явления изменялась (если не считать, разумеется, числа откупоренных синицами бутылок)? Попробуем дать ответ: распространялась определённая модель поведения. Причём, что интересно, копирование её происходило не по воле «слепого» отбора, генетически, а сознательно, путём осмысленного подражания. Примерно так, как это обычно происходит и у людей. Но на самом деле и у животных подобное «культурное наследование» – не такая большая редкость. Скажем, соловьи не наследуют свою песню со всеми её замысловатыми коленцами генетически, а учатся ей от старших поколений. И каждое новое поколение обогащает полученную от предков мелодию новыми руладами и фиоритурами. Чаще всего в песне соловья не более 10 колен, но у певцов с «богатой культурной традицией» их может быть до 25, а иногда и все 40 (кстати, все колена имеют у знатоков особые названия – клыканье, пленьканье, лёшева дудка, лягушачья дудка, польская дудка, дешёвая дудка, водопойная россыпь, желна, кукушкин перелёт и т. д.). По выражению птицеловов, один умелый певец многих сородичей «ставит на хорошую песню». Этим объясняется, между прочим, слава, которой нередко пользуются соловьи из определённой местности (допустим, курские). Хотя эта слава не раз играла с соловьями самую дурную шутку – именно в таких местах их начинали усиленно вылавливать и сажать в клетки, – и вот, глядишь, местность, ещё недавно блиставшая искусным соловьиным пением, вдруг начисто теряла всю свою старинную «музыкальную славу», поскольку прерывалась «культурная традиция». Не только у соловьёв, но и у более скромных певунов, к примеру, зябликов, в каждом лесу мы обнаружим свою «художественную школу». А, скажем, у хищников в порядке культурной эволюции передаются многие приёмы и навыки охоты…

А теперь поговорим о «приливах и отливах» в историческом процессе. И снова поставим всё тот же вопрос: численность ЧЕГО при этом изменяется? Он вовсе не так прост, как можно подумать (хотя, когда ответ будет дан, он тоже, наверное, покажется «очевидным»).
Очень любил развивать тему исторических приливов и отливов Л. Д. Троцкий; он не раз сердито прохаживался насчёт «дилетантов, шарлатанов и тупиц, не способных вдуматься в диалектику исторических приливов и отливов». Но говорили об этом и другие большевики (например, И. В. Сталин). То есть сам факт существования «приливов и отливов» (или, как выражались иногда, «подъёмов и спадов») революции, был для всех марксистов несомненен.
Ещё пара цитат Троцкого. В 1929 году он замечал: «Я два раза уже пережил такие массовые отходы от знамени: после крушения революции 1905 г. и в начале мировой войны. Я достаточно близко знаю, таким образом, из жизненного опыта, что такое исторические приливы и отливы. Они подчинены своей закономерности. Голым нетерпением не ускоришь их смены.»
«Своя закономерность приливов и отливов» – это прекрасно, об этом мы ещё поговорим дальше, но всё-таки ЧТО именно переживает подъём или спад?
Троцкий: «Орбита революции состоит из частных подъёмов и спусков. Искусство руководства состоит, между прочим, в том, чтоб не скомандовать наступления во время спуска волны и не упустить подъёма».
Это довольно ценное наблюдение. Как видим, помимо больших, «долгих» подъёмов и спадов, бывают, по крайней мере, в эпоху революции, ещё и короткие, быстрые волны, длящиеся месяцы и недели (а возможно, даже и дни). Между прочим, это сразу заставляет отказаться от предположения, что такие волны – это исключительно изменения численности социально-экономических классов (буржуазии, дворянства, рабочего класса и т.д.). Разумеется, численность классов постоянно меняется, отжившие классы идут на убыль, новые – им на смену, но это процесс всё же не такой быстрый, а в дни революции общественная панорама за считанные дни может поменяться до неузнаваемости! Конечно, это не изменение общей численности класса или классов. Но тогда что же?
Л. Д.: «Революция прорастает первой заводской тачкой, на которой ожесточившиеся рабы вывозят своего надсмотрщика; первой стачкой, которой они отказывают хозяину в своих руках; первым подпольным кружком, где утопическая фантастика и революционный идеализм питаются из реальности социальных язв. Она протекает приливами и отливами, раскачиваемая ритмами экономической конъюнктуры, её подъёмами и кризисами.»
Экономические ритмы? Да, опять мы видим волны, на этот раз в экономике, но и они тоже не меняют своё направление с такой быстротой, как это случается в революцию.
А вот это наблюдение того же Л. Д. уже вплотную подводит нас к ответу:
«Резкие приливы и отливы массовой борьбы делали русский пролетариат на протяжении нескольких лет как бы неузнаваемым. Заводы, которые два-три года тому назад единодушно бастовали по поводу какого-либо отдельного акта полицейского произвола, сегодня совершенно теряли революционный облик и оставляли без отпора самые чудовищные преступления властей. Большие поражения обескураживают надолго. Революционные элементы теряют власть над массой. В её сознании поднимаются наверх неперегоревшие предрассудки и суеверия. Серые выходцы деревни разбавляют тем временем рабочие ряды. Скептики иронически покачивают головами. Так было в 1907-1911 годах.»
Думается, мы не слишком ошибёмся, если сделаем вывод, что меняется не численность класса, а преобладающая в нём модель социально-классового поведения. Именно она «приливает и отливает». Новая модель поведения, в корне отличная от старой и даже диаметрально противоположная ей, распространяется в дни революции с быстротой пожара. Люди, ещё вчера бывшие покорными и послушными, вдруг разом теряют все эти качества и ведут себя совершенно по-новому. «Посмотрите, – писал В. И. Ленин в годы первой русской революции, – как быстро выпрямляется вчерашний раб, как сверкает огонёк свободы даже в полупотухших глазах».

(О чём, между прочим, повествовали забавные стихи Василия Князева «Народ и интеллигенция», опубликованные в русской печати в 1918 году. Познанья черпая из книжек, Творили собственный народ, И был приятен им, как рыжик, Духами вспрыснутый Федот. Опрятен, мягок, добр, воспитан, Любил царя, был тих, учтив, Гостеприимен, трезв, начитан И набожно-благочестив… И вдруг — ужасная картина: Под топорами стонет дверь!.. Заместо ангела — скотина, Заместо брата — лютый зверь!..)

Г. Н. Горелов. «Разгром помещичьей усадьбы. 1905 год». 1925

Однако Федот с топором в руках – всё тот же самый Федот, державший в них прежде икону и евангелие, и даже принадлежит он к тому же самому классу, что и прежде, вот только модель его поведения резко поменялась).
Любопытно отметить, что в первую очередь в модели поведения меняется суть, и лишь затем уже — форма. К Зимнему дворцу в январе 1905 года рабочие, как известно, шли с привычными иконами и хоругвями, портретами царя, во главе со священником. А после Февраля 1917 года генерал Деникин слышал в железнодорожном вагоне такую «проповедь» какого-то солдата: «Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольёмся воедино. Возьмём топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдём вспарывать животы буржуям. Аминь.» «Толпа гоготала, — вспоминал Деникин. — Оратор ухмылялся — работа была тонкая, захватывавшая наиболее чувствительные места народной психики.» «Тонкость работы» заключалась именно в том, что форма здесь сохранялась привычная, традиционная — проповедь — вот только суть её была уже совершенно другой, чем прежде.
Но в какой-то момент, если революция не достигает полной победы, революционная волна доходит до максимума и начинает откатываться назад. Старая, казавшаяся навеки похороненной, модель поведения внезапно возвращается. Подъёмы или же спады «массовой борьбы», «отходы от знамени» и тому подобные драматические события – всё это прямые следствия этого процесса.

P. S. В дальнейшем нам предстоит ответить на ещё один «детский» вопрос: а почему, собственно, повсюду наблюдаются «приливы» и «отливы», «волны», почему мы не видим линейного, равномерного распространения чего-то нового? И опять вопрос оказывается не так прост и даже совсем не прост, а ответ, когда он дан, «очевиден».

Источник

11 лет назад, в 1905 году, студент-биолог Сергей Четвериков (позднее — известный русский и советский учёный, 1880–1959) опубликовал небольшую, но яркую и ставшую впоследствии классической работу под заглавием «Волны жизни».

Она содержала открытие, ныне общепризнанное. Собственно говоря, Четвериков наблюдал всего-навсего за несколькими видами бабочек Московской губернии. Он обратил внимание, что их численность в некоторые годы возрастает, иногда довольно резко, а в другие годы — столь же заметно убывает. И назвал это явление «волнами жизни».
Конечно, кто-то может скептически возразить: «А в чём здесь открытие-то? Да ведь нечто похожее любой мало-мальски наблюдательный человек в своей жизни непременно замечал!». Но в том-то и дело, что большинство самых революционных открытий в истории человечества, что называется, «лежат на поверхности». Они «очевидны» практически всем — и именно поэтому их никто по-настоящему не замечает. «Если хотите что-то надёжно спрятать, то спрячьте это на самом видном месте». Это вполне применимо к открытиям Дарвина, Менделя, Четверикова… если говорить о биологии. Но на самом деле — к большинству крупных открытий в любой области знания. Именно о таких «неявных очевидностях» и пойдёт ниже речь.
Четвериков не был первым, кто заметил «волны жизни», его открытие состояло в другом. Он первым обратил внимание на всеобщность этого явления. И уверенной рукой написал, что его наблюдения (выделение моё) «общи для всего животного мира, и потому выводы, к которым приводят факты из биологии наших бабочек, могут быть с одинаковым правом прилагаемы и ко всем остальным группам животных». Для такого вывода требовалась уже недюжинная научная смелость. Правда, Четвериков, как отмечено выше, был тогда всего лишь студентом, и, возможно, поэтому он решил «поскромничать». Он распространил свои выводы только на фауну, животный мир, ограничил их одной зоологией.

Нашествие бабочек боярышниц, «прилив жизни», по терминологии С. Четверикова

Разумеется, теперь любой биолог знает, что «волны жизни», то есть колебания численности, наблюдаются не только у животных, но и у растений, микроорганизмов, вообще у всего живого.
«Фокус», однако, заключается в том, что хотя это правда, но ещё далеко не «вся правда». В действительности открытие Четверикова далеко выходит за рамки не только зоологии, но и вообще биологии. И — в целом естественных наук… И этого, тоже вполне «очевидного» факта за всё минувшее столетие учёные совершенно не заметили, что называется, «в упор», как это ни удивительно. Хотя так ли уж это удивительно? Развитие науки, особенно во второй половине XX века, заключалось в её всё более глубокой специализации. Во всех областях учёные глубже и глубже зарывались и погружались в свои собственные отдельные «норки». Даже философия, которая, по идее, должна была бы обобщать и сводить воедино выводы и открытия разных наук, превратилась в ещё одну дополнительную обособленную «норку». Универсальные знания, универсальные открытия, затрагивавшие не одну, а сразу множество научных дисциплин, оказались попросту никому не нужны. На них не было «спроса», потому что не было надлежащих «специалистов»!

Как подметил в середине ХХ века один наблюдательный человек, «специалисты все без исключения… не верят в метод работы, который вторгается во все специальности — от ботаники до археологии. Они ограничивают поле своей деятельности, чтобы не разбрасываться и углублённо изучать вопрос во всех подробностях. Современная наука требует, чтобы каждая специальность рылась в своей собственной ямке. Никто не привык заниматься разборкой и сопоставлением того, что добыто из разных ямок».
Является ли такое положение правильным и нормальным? Конечно, нет. Оно свидетельствует о глубоком кризисе, тупике, чтобы не сказать — упадке научного знания в нашу эпоху. А можно ли это положение преодолеть? Нет сомнений, что рано или поздно оно непременно будет преодолено. Поэтому поставим вопрос иначе: настало ли для этого время? Рискну предположить, что возвращение к энциклопедическому знанию в науке станет возможно только одновременно с новым приливом мировой социальной революции. Странное дело: когда в царей летели бомбы народовольцев, или даже вовсю работала большевистская Чека, или жёг на кострах еретиков какой-нибудь непреклонный фанатик Кальвин, и самим учёным порой приходилось очень несладко, как Мигелю Сервету, именно в такие эпохи в научном знании наблюдался острый и непреодолимый порыв к соединению того, что прежде было разобщено, разделено и разорвано. По крайней мере, до сих пор в истории человечества всё бывало именно так…
А часто революционерами и учёными становились и просто одни и те же люди. Николай Кибальчич, чьё оригинальное изобретение — бомба с «гремучим студнем» — отправило к праотцам царя Александра II, в камере смертников составлял проект другого не менее смелого изобретения — реактивного летательного аппарата, способного совершать космические перелёты. И это в эпоху, когда в воздухе уверенно держались только воздушные шары! То есть Кибальчич грезил именно тем, что и стало, возможно, самым крупным достижением науки в грядущем XX столетии. Он просил жандармов отправить его проект на рассмотрение в Академию наук, а тюремщики смотрели на осуждённого с крайним недоумением и непониманием: они привыкли, что люди в его положении интересуются лишь одной-единственной бумагой: прошением о помиловании на высочайшее имя. Проект Кибальчича без движения пролежал и пропылился в полицейских архивах вплоть до 1918 года…

Реконструкция летательной машины по проекту Н. Кибальчича и конверт почты СССР 1961 года с его портретом и марками в честь первых космонавтов

А чтобы подобные планы перестали задерживаться, по слову поэта, «на станциях лбов», другим красным революционерам потребовалось вначале доделать в Ипатьевском доме то, что начали Кибальчич и его товарищи: отправить на тот свет внука и правнуков того человека, которому они оторвали ноги на Екатерининском канале. Это может звучать жестоко, но «история – мамаша суровая», как говаривал Ленин, «и в деле возмездия ничем не стесняется». (Причём историю гораздо больше занимает движение вперёд, прогресс, а возмездие — это, так сказать, сугубо побочный эффект и даже не всегда обязательный). И эту жестокость, вернее, неумолимость исторического процесса необходимо хорошо понять, потому что без неё будут непонятны многие его закономерности.

Вернёмся, однако, к открытию Четверикова и попробуем разобраться, почему оно касалось не только зоологии, и не только биологии… и вообще было гораздо шире, чем предполагал его автор.

С. С. Четвериков в молодости и в зрелом возрасте

Предоставим слово самому автору открытия. Он писал в 1905 году в «Дневнике Зоологического отделения Императорского общества любителей естествознания…»:
«чтобы наблюдать эти явления, вовсе не надо ехать в Пампасы. Всюду, постоянно повторяются они, и если мы как-то мало их замечаем, то только потому, что не обращаем на них внимание, не даём себе отчёта в целом ряде фактов, ежегодно проходящих перед нашими глазами. И только в тех случаях, когда явление принимает грандиозные, часто опустошительные размеры, все начинают о нём говорить.
В 1897 и следующих годах массовое появление непарного шелкопряда (Lymantria dispar L.), оголившего громадные площади лесов и нанёсшего существенный вред плодовым садам, вызвало всеобщее внимание не только зоологов, но, можно сказать, всего русского народа. 

Вспышка численности («прилив жизни») непарного шелкопряда

Другой недавний случай, прошедший, конечно, более незаметно, так как не был связан с опустошениями и материальными убытками, был всё-таки замечен большинством, даже мало интересующейся зоологией, публики — я говорю о появлении в 1901 г. в значительном количестве красивой бабочки — адмирала (Pyrameis atalanta L.), вообще у нас редкой. 

Но кроме этих, бросающихся в глаза случаев, стоит только повнимательней приглядываться к окружающей жизни, и перед нами начнут один за другим появляться аналогичные факты. Но все ли в ней спокойно, является ли она чем-либо постоянным, уравновешенным? Безусловно, нет! Можно без всякого преувеличения сказать, что фауна ни минуты не бывает постоянна. С каждым днем, с каждым почти мгновением ее равновесие нарушается, одни виды переживают приливы жизни, другие отливы; и в то же время с полным правом можно утверждать, что нет такого вида, который бы время от времени не испытывал этих приливов или отливов.»

Четвериков возвышается почти до поэзии, когда описывает этот новый открытый им мир:
«…мы имеем дело всё с теми же волнами видовой жизни, вечно приливающими и отливающими в безбрежном море живой природы. И как море ни минуты не остаётся в покое, покрываясь то рябью, то громадными волнами бури, так и море видовой жизни постоянно волнуется, то разбегаясь мелкою, едва уловимою зыбью, то вздымая грозные валы, несущие опустошение и разрушение…»

Жители Острова Рождества привыкли к ежегодной миграции красных крабов (Gecarcoidea natalis), совершающейся каждый ноябрь для откладки яиц на побережье. В ней участвует от 40 до 100 миллионов особей

Мир «волн жизни», открытый Четвериковым, можно назвать полной противоположностью тому миру, в котором настойчиво приучали жить людей господствующие классы все тысячелетия их предшествующей истории: посредством религии, искусства, философии, науки, литературы… Тот мир был вечен и неизменен с момента своего сотворения, причём во всех отношениях, на всех уровнях. На социальном уровне – простыми людьми правили их прирождённые, «природные» господа, а любое отклонение от этого порядка рассматривалось как нарушение «изначальной гармонии». Естественно, что этому соответствовали точно такие же неизменность и постоянство в живой природе. Карл Линней, отец современной систематики, уверенно заявлял: «Видов существует столько, сколько их создало в самом начале Бесконечное Существо».

Потребовался почти целый век кровопролитных переворотов и революций, чтобы идея вечности и неизменности видов тоже дала трещину, пошатнулась и опрокинулась. (Точно так же, как социальные революции опрокинули и разбили вдребезги идею «прирождённой аристократии»). Разумеется, одно было психологически тесно связано с другим: постепенно привыкнув к тому, что королевские венцы могут падать с августейших голов прямо в уличную грязь (и иногда даже вместе с этими головами), люди стали более восприимчивы и к идее о том, что и сам человек не всегда был венцом творения, а произошёл от низших форм жизни. Но всё-таки даже теория Дарвина оставляла некоторую лазейку для прежнего мировосприятия: ведь она не исключала возможность медленного, постепенного, неспешного развития, когда за жизнь одного поколения окружающий мир меняется неуловимо мало. То есть, по сути, остаётся неизменным. А в мире «волн жизни» Четверикова всё было ровно наоборот! Он очень неуютен, этот мир. Это мир, который непрерывно сотрясается землетрясениями, причём сразу во всех возможных направлениях. Мир-катастрофа, весь состоящий из волн, где «мелкая, едва уловимая зыбь» абсолютно закономерно переходит в «громадные волны бури… грозные валы, несущие опустошение и разрушение…». Где именно землетрясение, катастрофа, пусть даже в малоощутимой до поры до времени форме «ряби» и «мелкой зыби» является настоящей нормой, а любая неизменность — даже не исключение, а скорее — просто фикция, обман зрения.

Кстати, это очень хорошо перекликается с замечанием, которое однажды В. И. Ленин сделал в кругу своих товарищей, и которое нам известно по рассказу И. В. Сталина (выделение моё). «Я не знаю другого революционера, — говорил Сталин, — который умел бы так беспощадно бичевать самодовольных критиков «хаоса революции» и «вакханалии самочинных действий масс», как Ленин. Помнится, как во время одной беседы, в ответ на замечание одного из товарищей, что «после революции должен установиться нормальный порядок», Ленин саркастически заметил: «Беда, если люди, желающие быть революционерами, забывают, что наиболее нормальным порядком в истории является порядок революции»».
Мысль Ленина, как нетрудно видеть, очень близка к рассуждениям Четверикова, только касается иной области — не природы, а социальной жизни. И она предельно жёстко противостоит распространённому мнению скрытых и явных реакционеров, которые считают, что социальная революция — это какое-то редкое, исключительное событие, «нарушение нормального порядка», противоположное «естественной», «спокойной», «мирной» эволюции (на которую они, так и быть, скрепя сердце, согласны). Нет, это норма. И вся историческая эволюция сложена из приливов и отливов, то есть «маленьких революций» и «маленьких контрреволюций», которые время от времени неотвратимо сменяются «громадными волнами бури… грозными валами, несущими опустошение и разрушение…». Именно на этот факт с сарказмом и указал Владимир Ильич, разглядев в своём оппоненте скрытого филистёра.
Тут невольно вспоминается, что в Алма-Ате, в ссылке, Л. Д. Троцкий размышлял, как ему назвать свою автобиографическую книгу (ныне известную как «Моя жизнь»), и одно из возможных названий для неё было «»Приливы и отливы». Автобиография революционера.» Он подразумевал «приливы и отливы революции», или, как он их назвал в начале автобиографии, «исторические приливы и отливы».
Случайно ли такое поразительное совпадение терминологии с терминами С. С. Четверикова? Нет, оно вовсе не случайно. И там, и здесь речь идёт о колебаниях численности, «волнах». Правда, если мы точно знаем (или думаем, что знаем), что «приливает и отливает» в ходе «волн жизни» в живой природе, то что «приливает и отливает» в ходе социальной революции и исторического процесса в целом — в этом ещё надо разбираться. (Хотя ответ на этот вопрос, как скоро станет ясно, тоже совершенно «очевиден». Об этом и поговорим в следующий раз.

Источник